Исторический наброс

Тридцатилетняя мировая война: как изменился наш мир с 1914-го по 1945-й?

Десятки миллионов погибших. Сотни миллионов сломанных судеб. Разрушенные города, сожжённые поля, опустошённые страны. Как человечество ворвалось в эпоху тотальных войн под ликование и гром фанфар — и каким стало после её завершения 2 сентября 1945 года?
Алексей Костенков
  • 7.7K
  • 39
  • 9
  • 155

Маршал Фердинанд Фош говорил: в ноябре 1918 года подписали не мир, а перемирие на 20 лет. Уинстон Черчилль писал о Первой и Второй мировых войнах как о новой Тридцатилетней войне.

Оба были правы.

Интербеллум (межвоенный период. — Прим.ред.) осознавался современниками как передышка перед новым раундом всемирной схватки.

Его начало старались оттянуть — даже ценой позора. Кто-то надеялся на чудо — что войны удастся избежать вовсе. Кто-то пытался свести военные расходы к минимуму, осознавая это как вынужденный опасный компромисс. Остальные вооружались, перекраивали общества и экономики на военный лад.

В ревущие двадцатые люди Запада яростно наслаждались мимолётным миром. Затем пришла Великая депрессия, за ней — новые войны и повсеместное закручивание гаек.

Тридцатые были похожи на финал «Терминатора». Солнце предвоенной эпохи ещё сияло в вечных небесах — но на горизонте, куда вела дорога, уже собрались грозовые тучи над ледяными перевалами и пропастями.

«Буря идёт сюда».

Мир чарльстона и дизельпанка был лишь паузой в глобальной резне. Которая унесла десятки миллионов жизней, сломала сотни миллионов судеб, сожгла города и страны — и стала прорывом к более развитому и справедливому миру.

Древние учили: в любом триумфе содержатся ростки будущей катастрофы, а в любой трагедии таятся ростки грядущих побед. Не стала исключением и эпоха тотальных войн.

Прекрасная и ужасная belle epoque

Как выглядел мир накануне августа 1914 года?

Господствовали старые почтенные монархии, местами даже не конституционные. И республики, на практике немногим от монархий отличавшиеся.

Капитализм свирепствовал почти в первозданном виде — с потоками бриллиантов в шампанском у буржуазии и ужасающей нищетой зловонных рабочих кварталов.

Во многих местах и кругах были общеприняты вполне феодальные порядки и сословные предрассудки. Попытки хотя бы заикнуться о правах женщин встречали в обществе в лучшем случае смех, а в худшем — агрессию.

Считалось совершенно нормальным и даже крайне желательным иметь колонии. Где из стран и народов, имевших несчастье отстать в развитии, вытягивали все соки в интересах метрополии. И подавляли недовольство штыками и орудийными залпами. Не белый или недостаточно белый человек автоматически считался не совсем полноценным. Отношение к белым пролетариям и крестьянам — лишь немногим лучше.

Те, кто справедливо возмущаются законами некоторых монархий Персидского залива, считая их дремучим варварством, часто не отдают себе отчёта, что в прекрасных и романтичных викторианской и эдвардианской эпохах всё обстояло во многих отношениях не лучше. «Эпоха победившего паропанка» эстетически блистательна и привлекательна, но её реалии ужаснули бы большинство самых суровых современных консерваторов.

В то же время это был мир, где благосостояние постепенно, но неизменно росло, а научно-технический прогресс менял жизнь на глазах. Человек, родившийся во времена парусников, карет и дульнозарядных ружей, встречал старость в окружении телефонов, автомобилей и аэропланов с пулемётами.

Это был мир, где последняя большая война закончилась век тому назад. Не промышленная мясорубка с геноцидом, а жестокая, но по-своему красивая и даже джентльменская война наполеоновской эпохи.

Последнее счастливое Рождество перед бурей. 1913 год

Эта эпоха осталась в истории образцом вкуса и стиля. Её недостатки были прямым продолжением достоинств — и наоборот.

В этом мире неумолимо копились противоречия, которые взорвались, как паровой котёл, — похоронив его навсегда.

«От восьми до десяти миллионов солдат будут душить друг друга и объедать при этом всю Европу до такой степени дочиста, как никогда ещё не объедали тучи саранчи. Опустошение, причинённое Тридцатилетней войной, — сжатое на протяжении трёх-четырёх лет и распространённое на весь континент, голод, эпидемии, всеобщее одичание как войск, так и народных масс, вызванное острой нуждой, безнадёжная путаница нашего искусственного механизма в торговле, промышленности и кредите; все это кончается всеобщим банкротством; крах старых государств и их рутинной государственной мудрости, — крах такой, что короны дюжинами валяются по мостовым и не находится никого, чтобы поднимать эти короны».

Так писал Фридрих Энгельс в патриархальном 1887 году. И оказался прав. Его алармизм выглядел чрезмерным и даже смешным. Но на деле он даже недооценил размах грядущей катастрофы.

Великие державы задыхались от нехватки рынков сбыта и источников ресурсов. Все были убеждены: сложившаяся ситуация непереносима и несправедлива именно к их стране. И эту несправедливость можно исправить одним решительным ударом. «Ведь наш народ героичен и отважен, наши армии сияют штыками и гремят пушками», — думали все от Лондона до Токио и от Санкт-Петербурга до Вашингтона.

А война — это обычное и естественное дело, исконный и законный способ разрешения противоречий.

Радостные толпы на улицах Берлина после объявления войны Франции, август 1914 года (источник фото)

Разумеется, мы снесём трусливых врагов одним ударом. И не более чем через пару месяцев будем пить кофе в павшей Вене… Берлине, Париже, Санкт-Петербурге, Стамбуле, Лондоне…

А потом отправимся домой встречать Рождество.

Две мировые мясорубки и перерыв между ними

На поля сражений 1914 года военачальники, выросшие на сказаниях о наполеоновских войнах, вывели армии в ярких традиционных униформах. Кое-кто даже пытался идти в бой сомкнутыми колоннами. Кое-где ещё успешно летели на врага конные лавы.

Кавалерийские и пехотные атаки возглавляли потомственные офицеры — представители древних дворянских фамилий. Они мечтали добавить к славе своих родов новые рыцарственные подвиги. Многие добавили. Некоторые при этом даже выжили.

За ними шли солдаты — по старинке, за государей-императоров. Ну или за старую добрую Англию и прекрасную Францию.

Реальность ураганов пулемётного свинца, гнилых траншей и ливней снарядов, перепахивающих окопы, заставила учиться жестоко и быстро.

Спустя всего четыре года эти патриархальные армии превратились в отлаженные механизмы уничтожения. Яркие мундиры и золото аксельбантов сменились хаки и фельдграу, увешанными гранатами и магазинами. Небо бороздили сотни истребителей и бомбардировщиков. По изрытым взрывами полям ползли к вражеским траншеям десятки танков. Бесчисленные артиллерийские батареи смешивали землю с небесами потоками снарядов.

Выжившие солдаты уже не верили ни в бога, ни в чёрта, ни в собственных правителей, устроивших этот ад на земле.

Раньше войны касались в основном самих военных и тех несчастных, у кого они останавливались на постой и фуражировались. То есть отбирали всё подчистую — от зерна и скота до дров и тёплых вещей. Потери простого люда были небольшими — в рекруты старались сплавить тех, кто и так не очень нужен, а численность армий была скромной. Только дворяне погибали целыми поколениями — но такая уж у них планида. За это они и имеют земли и привилегии. Всё честно.

Теперь бойня забирала всех: тотальная война требовала тотальной мобилизации общества — миллионов солдат. Одни сражались, другие обеспечивали им возможность сражаться дальше. Теперь «простой народ» умирал сотнями тысяч за пару километров траншей, работал на фабриках и заводах чуть ли не за еду — которой тоже не хватало. Зато владельцы заводов, газет и пароходов в тылу подсчитывали прибыль от военных заказов.

Чем дальше, тем больше эта ситуация осмыслялась как категорически неправильная.

И вот уже в полном соответствии с предсказанием Энгельса короны покатились по мостовым, над которыми поднялись флаги социальных и национальных революций. Освобождённые классы, народы и партии немедленно бросились выяснять друг с другом, кто достоин лучшего места под солнцем — а кому хватит и пары метров под землёй.

Всё более или менее затихло только спустя года четыре после официального окончания войны.

Доволен итогами не был решительно никто.

У победителей потери и расходы оказались чрезмерными. Покрыть их они не надеялись, даже забрав у побеждённых абсолютно всё. Японцы и итальянцы считали, что им не додали плюшек, и потому решили, что в следующий раз возьмут их сами и побольше.

Объективно в плюсе остались только американцы — но и они обижались. Ибо считали, что европейцы подло не желают должным образом оценить вклад США в победу, как-то не торопятся рассчитываться по долгам и хуже всего — не хотят пускать в свои сферы влияния американский бизнес. Ну ОК, думали американцы. В следующий раз мы не будем так благородны с кузенами и прочими уважаемыми партнёрами.

Побеждённые жаждали реванша и мести. Ведь они проиграли нечестно! «Как могли наши славные воины уступить всяким этим?» Только из-за предательства коммунистов и либералов сомнительного расового происхождения…

Ну а Советская Россия собиралась отбиваться от натиска капитала и нести свет мировой революции на клинках Красной армии до Ганга, Японии и Англии.

«Войны не хотел никто, война была неизбежна», — писала Барбара Такман в «Августовских пушках» о преддверии Первой мировой.

В преддверии Второй мировой — войны хотели почти все. И получили. Правда, опять совсем не так, как ожидали.

Одни планировали решить частные задачи — но новые тактики оказались слишком удачны. А вражеские армии и флоты стали сыпаться, как костяшки домино. Как тут не попытаться достичь мирового господства, которое само падает в руки? И заодно беспощадно отомстить внешним и внутренним врагам — ведь «мы непобедимы, нам можно всё»…

Другие были уверены: их армии сильны, храбры и несокрушимы. Самоуверенность обернулась ужасом окружений, отступлений, эвакуаций и разгромов.

Казалось, что мир вот-вот окончательно накроют тени орла со свастикой, восходящего солнца и немножко Савойского креста. Но на больших дистанциях социально-экономическая база бьёт порядок и класс.

Планету поделили другие флаги: сине-бело-красные и алые с золотом.

Рождение нового мира

Всё закончилось 2 сентября посреди Токийского залива на борту американского линкора «Миссури».

Новый мир мало походил на то, чем он стал после Первой мировой войны.

Воевать дальше, исправлять «несправедливости» и мстить теперь мало кто хотел.

Хватит. Слишком убедительными были победы, слишком колоссальными потери и слишком гигантскими разрушения.

Все воюющие страны осознавали войну как экзистенциальную борьбу со злом. Даже Германия и Япония — только их правда оказалась уж очень людоедской. Массовых настроений «нас втравили в бессмысленную мясорубку эти упыри» по образцу Первой мировой больше не было. Все знали, за что воюют, работают сутками и умирают.

Точнее, настроения такие были — в Италии. Там всё и закончилось в стиле конца 1910-х: переворотом, гражданской войной и революционерами, ставящими вчерашнюю элиту страны к стенке у деревни Меццегра. А затем и корона Савойской династии покатилась по мостовой.

Мир преобразился ещё радикальнее, чем после первой глобальной войны. Вторая мировая началась бипланами, конными атаками и танкетками — а закончилась армадами стратегических бомбардировщиков, ядерными ударами, реактивными самолётами, компьютерами, крылатыми и баллистическими ракетами.

Этот технологический рывок без войны занял бы в разы больше времени.

Ужасы, творимые странами Оси, заставили пересмотреть очень многое. Режим, установленный нацистами на советской территории, нехорошо напоминал колониальные порядки во владениях почтенных европейских демократий. Делить народы на высшие и не очень стало категорически неприличным — хотя до войны такие взгляды считались вполне респектабельными.

Если до Первой мировой идея «а давайте разделим Китай и поработим его население ради наших интересов» считалась прекрасной и естественной, то теперь озвучить такое предложение публично было политическим самоубийством.

Жители колоний увидели, как японцы били казавшихся непобедимыми хозяев-европейцев — и это им очень понравилось. Метрополии слабели, а активный интерес к колониям проявляли уже новые сверхдержавы. За считанные годы после окончания войны колониальная система рухнула.

Фултонская речь Черчилля

Впрочем, мир распался на два враждебных блока. Все принялись готовиться к новой мировой войне. В штабах на картах чертили стрелки новых блицкригов, составляли списки целей для ядерных ударов. В КБ и НИИ кипела бессонная работа: создавалось ещё более совершенное и смертоносное оружие, которое неостановимым потоком сходило с конвейеров и разлеталось по всему миру.

Вот только до Первой мировой устроить войну и согнуть другую страну рогом было вполне естественным — ведь так было испокон веков. Не можешь добиться своего миром? Так возьми мечом! Сможешь — молодец, не сможешь — сам виноват, слабак.

А после Нюрнбергского и Токийского процессов, создания ООН и подписания Всемирной декларации прав человека войну, такую старую добрую и почтенную войну, официально назвали преступлением.

Естественно, воевать никто не перестал. Но если раньше для столкновения хватало повода уровня «нашему царю показали фигу, не простим обиды, умрём все до последнего!» или «у вас что-то граница близковато, так что мы сейчас вас освободим от буржуинов и частной собственности», то теперь и демократам, и коммунистам приходилось сочинять что-нибудь про защиту свободы и прав человека.

И то каждый раз не очень прокатывало. Так что все кинулись вести прокси-войны и фотографировать раздачу конфет освобождаемым на фоне руин их домов.

«Берлинский воздушный мост» — благородные американские лётчики и несчастные немецкие дети

Ну а учинить даже по самому благородному и приличному поводу новую мировую войну ради освобождения порабощённых капиталом или коммунизмом народов стало попросту слишком опасно. При всём горячем желании. Ибо пепел Хиросимы и Нагасаки наглядно показал всю ужасную мощь Его Величества Атома — оказавшегося величайшим из миротворцев.

Эпоха тотальных войн продлилась 31 год и 36 дней. Как и писал Уинстон Черчилль, это была новая Тридцатилетняя война.

Его аналогия не ограничена продолжительностью конфликта.

Первая Тридцатилетняя война стала не меньшей катастрофой для своего времени. Неразрывный узел идеологических, политических и экономических противоречий Европы XVII века распиливали долго и жестоко, с участием всех великих держав. В зоне конфликта истребили до трети всего населения (от пяти до восьми миллионов человек). И это на планете, где тогда в общей сложности обитало около полумиллиарда жителей.

После этого участники решили, что хватит. Нельзя нападать на другие страны только за то, что там немного другая вера. И вообще нападать можно, только если есть солидный повод — хотя бы пресловутая «фига царю». Что государства хотя бы формально равны между собой, и лезть в чужие дела как-то не очень прилично — даже если вы Габсбург и у вас империя.

Вестфальский мир, подытоживший первую Тридцатилетнюю войну, был не меньшей революцией в международных отношениях, чем создание ООН. И наоборот.

Европа после Второй мировой

Мир, в котором мы живём, родился на руинах самой разрушительной войны в истории человечества из общего желания более никогда такого не допустить. И порой искренне хочется сохранить наивную надежду, что тот урок, в совокупности оплаченный сотней миллионов жизней, был усвоен.

Увы, с каждым годом эта надежда становится всё призрачнее.

Hoвости СМИ2
Подписки в соцсетях