Николай Карамзин: почему современные историки обвиняют его в фальсификациях
Труд Николая Карамзина «История государства Российского» является не просто научным произведением. Это основополагающий текст, сформировавший национальное самосознание на многие века вперёд. Однако за величием замысла и литературным талантом кроется важный вопрос: где в этом произведении заканчивается историческое исследование и начинается дидактическая проповедь, которая подчиняет факты заранее заданной концепции? Анализ методов Карамзина на двух ключевых примерах — эпохе Ивана Грозного и происхождении варягов — превращается в увлекательное расследование о возникновении исторических мифов.
Случай первый: конструирование «тирана». Почему Карамзин поверил врагам России?
После Карамзина Иван IV навсегда закрепился в массовом сознании как психопат и злодей. Этот образ оказался настолько ярким, что даже на памятнике «Тысячелетие России» в 1862 году царю не нашлось места. Но насколько объективна была оценка историка?
Основная претензия современной науки к Карамзину заключается не в его оценках, а в предвзятом отборе источников. Создавая мрачную картину опричнины и террора, он сознательно ориентировался на свидетельства, исходящие от противников Московского государства. Записки итальянского наёмника Гваньини и мемуары немцев Таубе и Крузе создавались в штабе польского короля Стефана Батория во время Ливонской войны. Там действовала походная типография, задачей которой было информационное дискредитирование Ивана Грозного для Европы и подрыв его авторитета внутри страны. Карамзин сам упоминает об этом, но парадоксальным образом продолжает использовать эти тексты как надежные.
Основным русским источником для Карамзина стали произведения князя Андрея Курбского. Однако князь был не просто оппозиционером, а изменником: покинув Литву, он вел переписку с царём, оправдывая свой побег, а затем и возглавил вражеский отряд против России. Его тексты — это манифест политического противника и самооправдание предателя.
Сочинение английского дипломата Джайлса Флетчера, высланного за шпионаж, было уничтожено в Лондоне самими англичанами как клеветническое. Флетчер писал со слов, уже после смерти Грозного.
Зачем это было нужно? Карамзин создавал не просто хронику, а морально-политическую притчу. Его главная идея, как точно заметил Пушкин, — доказательство «необходимости самовластья и прелестей кнута». Но для убедительности проповеди о спасительном «мудром единодержавии» требовался и контрастный пример — царь-тиран, чьё правление стало ужасным отклонением от нормы. Обширная коллекция негативных (пусть и сомнительных) источников об Иване IV идеально подходила на эту роль.
Случай второй: «норманнский вопрос». Угодливость или научная мода?
Ещё одно спорное наследие Карамзина — фактическое утверждение скандинавского происхождения варягов и, следовательно, истоков русской княжеской династии.
Карамзин, будучи отличным знатоком источников, не мог не знать альтернативных версий. Например, австрийский дипломат Сигизмунд Герберштейн в XVI веке отождествлял варягов не со шведами, а со славянским племенем вагров с южного берега Балтики. Эта «славянская» теория была жива и во времена Карамзина.
Тем не менее, к началу XIX века в европейской и российской (в значительной степени немецкой по составу) академической среде утвердилась «норманнская теория», активно поддерживаемая историками Байером, Миллером и Шлёцером. Приняв её, Карамзин, возможно, руководствовался не столько анализом первоисточников, сколько стремлением вписать русскую историю в «общеевропейский» контекст, угодив интеллектуальной моде и вкусам своей просвещённой аудитории. Авторитет его труда превратил эту научную гипотезу в догму для нескольких поколений гимназистов.
Историзм vs. Публицистика: двойной стандарт Карамзина
Самый серьёзный упрёк Карамзину заключается в отсутствии сравнительного историзма. Жестокости Ивана Грозного представляются как нечто уникально чудовищное, тогда как европейские современники — Генрих VIII, «Кровавая» Мэри Тюдор, Карл IX, устроивший Варфоломеевскую ночь, — остаются вне сравнений. Он не проводит параллели и с казнями бояр при его предшественниках, Иване III и Василии III, которых изображает мудрыми строителями государства.
Такой двойной стандарт и есть признак не объективного исследования, а художественно-идеологического построения.
